Долгая жизнь человека — результат вклада старшего поколения
Согласно классической эволюционной биологии, естественный отбор жестоко эгоистичен и благоприятствует признакам, способствующим репродуктивному успеху. Это означает, что «сила» отбора хорошо приспособлена для удаления вредных мутаций, возникающих в раннем возрасте и в репродуктивные годы. Однако после прекращения фертильности отбор, как считается, становится «слеп» к тому, что происходит с нашим организмом. После менопаузы наши клетки становятся более уязвимыми к вредным мутациям. У подавляющего большинства животных смерть наступает вскоре после окончания фертильности.
Человек (и некоторые виды китов) — уникальное исключение: мы живём десятилетия после завершения репродуктивного периода. Как мы можем жить так долго в «тени» естественного отбора?
«С точки зрения естественного отбора долгая постменопаузальная жизнь — это загадка», — говорит профессор антропологии UCSB Майкл Гурвен. У большинства животных, включая шимпанзе, выживаемость резко падает вместе со способностью к размножению. У людей же женщины могут жить десятилетиями после окончания фертильности. «Мы получаем не несколько лишних лет — у нас есть настоящий пост-репродуктивный этап жизни», — отмечает Гурвен.
В статье, опубликованной в Proceedings of the National Academy of Sciences, Гурвен и популяционный эколог Разель Дэвисон оспаривают устоявшееся мнение, что сила естественного отбора у человека должна падать до нуля после завершения репродукции.
Они утверждают, что долгая пост-репродуктивная жизнь — не только результат современных достижений медицины. «Потенциал к долгой жизни — часть того, кто мы есть как люди, развитая особенность нашего жизненного цикла», — говорит Гурвен.
Секрет нашего успеха? Наши бабушки и дедушки.
«Идеи о потенциальной ценности пожилых людей существуют уже давно. Наша статья формализует эти идеи и исследует, какой может быть сила отбора, если учесть вклад старшего поколения», — поясняет Гурвен.
Одна из ведущих идей — «Гипотеза бабушки»: усилия бабушки по материнской линии повышают её эволюционную приспособленность, помогая выживанию внуков и позволяя её дочерям иметь больше детей. Это косвенное способствование передаче собственных генов.
«Способность объединять ресурсы, а не полагаться только на собственные усилия, меняет правила игры для высокосоциальных животных, таких как люди», — добавляет Дэвисон.
В своей работе исследователи берут за основу идею межпоколенческих трансфертов (обмена ресурсами между старыми и молодыми) и показывают, что она играла фундаментальную роль в силе отбора в разном возрасте. Наиболее очевидный пример в неиндустриальных обществах — совместное потребление пищи.
«Проходит до двух десятилетий с рождения, прежде чем человек начинает производить больше пищи, чем потребляет», — говорит Гурвен, изучавший экономику и демографию народа цимане и других коренных групп Южной Америки. Взрослые, способные добыть больше пищи, чем нужно им самим, покрывают эту потребность. Эта стратегия обеспечения существовала веками.
«В нашей модели большой излишек, производимый взрослыми, повышает выживаемость и фертильность близких родственников и других членов группы. Косвенная ценность взрослых для приспособленности также максимальна в репродуктивном возрасте. Однако, используя демографические и экономические данные от охотников-собирателей и огородников, мы обнаружили, что излишек, обеспечиваемый пожилыми взрослыми, также создаёт положительный отбор для их выживания. Мы подсчитали, что вся эта дополнительная приспособленность в позднем взрослом возрасте может быть эквивалентна нескольким дополнительным детям!» — объясняет Дэвисон.
«Мы показываем, что старейшины ценны, но только до определённого предела, — утверждает Гурвен. — Не все бабушки стоят своего веса. Примерно к 75 годам охотники-собиратели и земледельцы начинают потреблять больше ресурсов, чем производят. К тому же к этому возрасту большинство их внуков уже не являются иждивенцами, поэтому круг близких родственников, получающих пользу от их помощи, невелик».
Но важна не только еда. Помимо пропитания, дети нуждаются в обучении, социализации, приобретении навыков. Здесь вклад старшего поколения может быть наибольшим: они накапливают за жизнь навыки, которые могут облегчить родителям уход за детьми, а также знания, которые могут передать внукам.
«Если учесть, что старейшины активно помогают другим в добыче пищи, это добавляет ещё больше ценности для их приспособленности и самого факта их существования, — говорит Гурвен. — Старейшины не только вносят вклад в жизнь группы, но и их полезность помогает гарантировать, что они также получают часть излишков, защиту и заботу от группы. Другими словами, взаимозависимость работает в обе стороны: от старых к молодым и от молодых к старым».
«Если вы часть моего социального мира, я могу получить ответную выгоду, — поясняет Дэвисон. — Поскольку мы взаимозависимы, я заинтересован в вашем благополучии, даже за пределами простого родства. Мне выгодно, чтобы вы были как можно более умелыми, потому что ваша продуктивность может помочь мне в будущем».
Гурвен и Дэвисон пришли к выводу, что не долгая жизнь открыла возможности для формирования человеческой экономики охоты-собирательства и социального поведения, а скорее наоборот — наши навыкоёмкие стратегии и долгосрочные инвестиции в благополучие группы предшествовали и развивались вместе со сдвигом к нашему особому жизненному циклу с его длинным детством и необычно долгим пост-репродуктивным этапом.
Для сравнения, шимпанзе (наша лучшая модель общего предка человека) могут самостоятельно добывать пищу к 5 годам. Однако их деятельность требует меньше навыков и даёт минимальный излишек. Авторы показывают, что если бы такой предок делился пищей шире, он мог бы генерировать достаточно косвенного вклада в приспособленность, чтобы усилить отбор в позднем взрослом возрасте.
«Это говорит о том, что история человеческого долголетия — это, по сути, история кооперации, — резюмирует Гурвен. — Шимпанзе-бабушки редко делают что-либо для своих внуков».
Хотя работа авторов в большей степени о том, как способность к долгой жизни впервые возникла в линии Homo, важный вывод заключается в том, что мы обязаны этим старшему поколению.
«Несмотря на то, что сегодня пожилых людей больше, чем когда-либо в прошлом, эйджизм и недооценка старших всё ещё распространены. Когда COVID-19 казался смертельно опасным в основном для пожилых, многие пожимали плечами относительно срочности карантина или других серьёзных мер предосторожности.
Большая часть огромной ценности наших старейшин остаётся неиспользованной, — добавляет он. — Пора серьёзно задуматься о том, как вновь соединить поколения и использовать мудрость и опыт старших».